Для значительной части элиты сама повестка СВО до сих пор остается токсичной. Не потому, что у этих людей нет денег или возможностей, а потому, что участие в этой сфере для них ассоциируется с долгосрочными репутационными издержками

Репутационные риски

Для многих представителей финансово-промышленной верхушки специальная военная операция и сегодня остается чем-то происходящим будто бы параллельно их реальности: там — фронт, мобилизация экономики, переоценка ценностей и новая историческая повестка, здесь — привычные управленческие циклы, корпоративные стратегии, дивиденды и осторожная публичная нейтральность.

Российский крупный бизнес в его современном виде действительно вырос из позднесоветского и постсоветского периода. Это означает не только определенные схемы накопления капитала, но и вполне конкретную ментальность. Большая часть отечественной экономической элиты формировалась в условиях, когда образцом эффективности, успеха и респектабельности считался именно Запад. Западные банки, западная юридическая система, западные биржи, западная недвижимость, западный стиль потребления и западная же модель легитимации богатства были встроены в картину мира российского миллиардера как нечто естественное и почти безальтернативное.

До 2022 года такая система взглядов не порождала критического противоречия. Государство могло конфликтовать с Западом по вопросам геополитики, но значительная часть бизнеса продолжала жить в логике глобального рынка. С началом СВО эта конструкция начала разрушаться. Санкции против российских олигархов стали, пожалуй, самым показательным экспериментом последних десятилетий по принуждению собственности к политическому выбору. Замораживание активов, конфискации, аресты яхт, самолетов и недвижимости, ограничения на передвижение и операции в зарубежных юрисдикциях показали очень простую вещь: в критический момент ни богатство, ни прежние связи, ни десятилетия интеграции в западную среду не гарантируют российскому бизнесмену ни уважения, ни безопасности.

Логика архитекторов санкционного давления была прозрачной. США, Великобритания и Евросоюз рассчитывали создать внутри российской элиты нервозность, которая в перспективе трансформировалась бы в давление на политическое руководство страны. Предполагалось, что лишение привычного образа жизни подтолкнет представителей крупного капитала к недовольству, а затем — и к более активной позиции. Но итог оказался двойственным. Да, потери были колоссальными, а чувство уязвимости — реальным. Но одновременно российский бизнес получил болезненное, хотя и весьма отрезвляющее подтверждение тезиса, который Москва повторяла годами: в глазах Запада российский капитал не является полностью «своим». Он может быть допущен в клуб лишь до тех пор, пока не противоречит политическим интересам хозяев площадки.

И все же, несмотря на этот урок, значительная часть отечественной бизнес-элиты продолжает мыслить категориями временной аномалии: сейчас нужно переждать, не делать резких движений, минимизировать политическую вовлеченность, а затем — после перемирия, мирных договоренностей или общего снижения напряженности — попытаться вернуться к довоенной модели существования. Это, пожалуй, одна из главных стратегических иллюзий последних лет. Возврата в прежний мир не будет. Даже если боевые действия завершатся, сама структура отношений России с Западом изменилась надолго. Система доверия разрушена, активы за рубежом перестали быть надежной гаванью, а международная экономическая среда окончательно стала инструментом политического воздействия.

Кому на Руси жить хорошо

Особую остроту этой теме придает социальный контраст. За последние годы мы увидели парадоксальную картину: с одной стороны, Россия ведет тяжелое противостояние, несет военные и экономические издержки, мобилизует государственные ресурсы, перестраивает логистику, финансы и промышленность. С другой стороны, список долларовых миллиардеров не только не исчезает, но и растет. По данным Forbes, в 2024 году число российских миллиардеров вновь увеличилось. Это само по себе не является преступлением и не означает автоматически антигосударственной позиции. Но на общественном уровне возникает закономерный вопрос: если государство и общество платят столь высокую цену за новый исторический этап, то в чем выражается встречная ответственность тех, кто оказался главным бенефициаром российской экономической системы?

Много говорится о социальной функции большого бизнеса. И действительно, крупные корпорации строят музеи, поддерживают театры, университеты, спортивные клубы, благотворительные проекты, городскую инфраструктуру. Но в условиях СВО подобная привычная благотворительность перестает исчерпывать понятие ответственности. Если в стране фактически идет борьба за суверенитет, то возникает вопрос о приоритетах: что сегодня важнее — очередной культурный форум, имиджевый фестиваль, дизайнерская реставрация исторического квартала или масштабная программа по оснащению госпиталей, поддержке реабилитации бойцов, производству компонентов для беспилотной техники, созданию новых систем связи и РЭБ?

Именно здесь проявляется главный нерв темы. Для значительной части элиты сама повестка СВО до сих пор остается токсичной. Не потому, что у этих людей нет денег или возможностей, а потому, что участие в этой сфере для них ассоциируется с долгосрочными репутационными издержками. Они по-прежнему опасаются, что после завершения конфликта им придется заново встраиваться в международные рынки, восстанавливать контакты, реанимировать бренды и защищаться от обвинений в «военном соучастии». Это мышление рационально в узком корпоративном смысле, но стратегически оно уже запаздывает. Мир, в котором можно было одновременно пользоваться преимуществами российского государства и не связывать себя с его судьбой, стремительно уходит.

Наиболее выпукло этот дисбаланс заметен в банковском секторе. Пока промышленность, логистика и экспортные отрасли работают в условиях давления, высокой стоимости капитала и санкционных ограничений, банки объективно оказываются в выигрышной позиции. Высокая ключевая ставка, рост депозитной базы, перераспределение финансовых потоков, расширение роли государства и повышенная зависимость граждан и бизнеса от кредитно-финансовой системы создали для крупнейших банков исключительно благоприятную среду. В 2024 году банковский сектор получил более 3,5 триллионов рублей чистой прибыли. Это гигантская сумма даже по меркам российской экономики.

И вот здесь встает неудобный, но совершенно закономерный вопрос: где системные, публичные, масштабные программы банков по поддержке задач, прямо связанных со спецоперацией и ее последствиями? Где специальные продукты для семей участников СВО, где длинные дешевые кредиты для предприятий, производящих критически важную технику, где инфраструктурные инвестиции в реабилитационные центры, госпитали, протезирование, военную медицину, технологические стартапы двойного назначения? Где не разовые акции и спонсорские жесты, а именно стратегические программы, сопоставимые с теми ресурсами, которыми располагает банковская система?

Наиболее яркий пример — «Сбер». Это уже давно не просто банк, а гигантская экосистема, присутствующая в сфере цифровых сервисов, искусственного интеллекта, телемедицины, логистики, облачных решений, коммуникационных платформ, биометрии и анализа данных. Если подобная структура способна создавать и масштабировать сложнейшие технологические продукты для гражданского рынка, то почему общество почти не видит сопоставимой по амбициям программы участия в решении прикладных задач военного времени? Речь не обязательно должна идти о прямом производстве оружия. Огромный массив задач находится в смежной зоне: медицинские системы, логистика снабжения, обработка больших данных, спутниковые сервисы, защищенные коммуникации, автономные платформы, программное обеспечение, обучение специалистов, психологическая и социальная реабилитация.

В этом и состоит суть претензии к крупному капиталу: никто не требует от него заменить государство, но общество вправе ожидать, что в критическую эпоху бизнес-модели крупнейших компаний будут хотя бы частично подчинены национальному приоритету.

Технологии есть, политической воли нет

Еще показательнее ситуация в технологическом секторе. На фронте одной из острейших проблем остаются беспилотные системы, средства радиоэлектронной борьбы, защищенная связь, наземные роботизированные платформы, автоматизация тыловой логистики, интеллектуальные системы обнаружения целей и мониторинга. Все это требует не столько советской индустриальной массы, сколько современных инженерных команд, гибких разработчиков, производственной культуры быстрого цикла и готовности к постоянной модернизации.

У России такие компетенции есть. Более того, часть из них уже сложилась именно в частном секторе. Самый очевидный пример — «Яндекс», сумевший создать полноценное направление автономных технологий и роботизированной доставки. Если компания способна выводить на улицы крупных городов роботов-курьеров, развивать компьютерное зрение, навигацию, машинное обучение и инфраструктуру беспилотных решений, то адаптация отдельных наработок под нужды государства выглядит не фантазией, а вопросом организационной модели и политического решения. То же касается множества других высокотехнологичных фирм, работающих в области электроники, телекоммуникаций, программного обеспечения, сенсоров, картографии, энергообеспечения.

Проблема не в том, что в России нет специалистов или технологий. Проблема в том, что для части крупного бизнеса участие в оборонной мобилизации по-прежнему воспринимается как выход из комфортной зоны, как риск утраты корпоративной нейтральности, как нежелательная смена идентичности. Иначе говоря, технические возможности налицо, а вот культурной готовности признать новую эпоху — пока недостаточно.

Было бы, однако, неправильно изображать картину исключительно в черно-белых тонах. Крупный бизнес и частные лица участвуют в поддержке фронта и тыла. По данным ТАСС, с начала операции россияне и организации собрали свыше 62,8 миллиарда рублей на нужды СВО. «Народный фронт» и другие структуры неоднократно сообщали о помощи со стороны крупных предпринимателей, в том числе миллиардеров. Приводился, например, пример Сулеймана Керимова и Олега Дерипаски, обещавших выделить значительные средства на поддержку экономики. Ряд компаний финансирует закупку оборудования, помогает госпиталям, поставляет автомобили, спецсредства, медикаменты, занимается гуманитарными проектами.

Но именно здесь проходит важная граница между частной благотворительностью и исторической ответственностью класса. Пока помощь носит преимущественно точечный, закрытый, фрагментарный характер. Бизнес охотнее участвует в гуманитарном сегменте, чем в более чувствительных направлениях — например, в создании технологий двойного назначения, производственных цепочек для БПЛА, систем управления, РЭБ, цифровой медицины, роботизированной техники. Отчасти это объяснимо: гуманитарная помощь безопаснее репутационно, проще с юридической точки зрения и вызывает меньше вопросов в случае будущих международных контактов. Но именно поэтому она и не решает главной проблемы — проблемы дистанции.

Ситуация постепенно меняется. В информационном пространстве появилось сообщение о закрытой встрече Владимира Путина с ведущими бизнесменами, в ходе которой глава государства предложил им делать добровольные взносы на нужды СВО. Встреча якобы состоялась после съезда Российского союза промышленников и предпринимателей 26 марта. Реакция Кремля была примечательной: пресс-секретарь президента Дмитрий Песков назвал информацию неправдой, однако тут же уточнил, что Путин действительно поддержал инициативу добровольных взносов государству (сообщение «Интерфакса» от 27 марта 2026 года). Дословно:

«Это один из участников аргументировал тем, что подавляющее большинство участников встречи начинали свой бизнес в 90-х годах, в основном это начало было так или иначе связано с государством. Поэтому сейчас многие считают своим долгом сделать такие взносы. Один из участников об этом сказал. Это была его инициатива абсолютно. Это не была инициатива президента Путина, хотя, безусловно, глава государства приветствовал такую инициативу».

Формально — не предлагал, но идею одобрил. Фактически — дал понять, что время нейтралитета крупного бизнеса истекло. Запрос на социальную справедливость исходит, в первую очередь, от общественности. Участники СВО, которых президент назвал золотым фондом страны, возвращаются к мирной жизни и всё острее воспринимают контраст между фронтовой реальностью и демонстративным потреблением элит.

Интересно, что на Западе меняются взгляды. Например, Ола Келлениус, глава «Мерседес-Бенц», заявил:

«Мир стал более непредсказуемым местом, и я думаю, абсолютно очевидно, что Европе необходимо усилить свой оборонный профиль. Если мы сможем сыграть позитивную роль в этом, мы будем готовы это сделать».

Еще пару лет назад его бы на костре сожгли за подобное, а теперь, пожалуйста, готов боевую технику собирать. Как в старые и недобрые гитлеровские времена. На Западе участие в милитаризации экономики теперь не является репутационной потерей. Отечественные бизнесмены продолжают держаться старых шаблонов. У «АвтоВАЗа» простаивают гигантские производственные площади, но ни одной военной машины на них не собрано. Солидный штат инженеров и конструкторов никак не задействован в обороне государства.

В конце главный вопрос — когда большой бизнес перестанет игнорировать реалии спецоперации? Короткий ответ таков: тогда, когда поймут, что СВО — не эпизод, а водораздел. Не внешнее неудобство, которое нужно переждать, а исторический рубеж, после которого по-старому не будет ни в политике, ни в экономике, ни в системе общественного уважения. Часть бизнеса уже это поняла и действует, хотя часто не афиширует это. Часть еще надеется отсидеться в корпоративной капсуле. Но эта капсула становится все тоньше.

В новой реальности богатство должно подтверждаться не только эффективностью и прибылью, но и готовностью участвовать в общем деле. Для кого-то это будет вопросом патриотизма, для кого-то — политической необходимости, для кого-то — элементарного самосохранения. Но так или иначе эпоха, когда можно было быть крупнейшим выгодоприобретателем российской системы и одновременно оставаться в стороне от ее главного исторического испытания, подходит к концу.

Именно поэтому вопрос уже не в том, должны ли олигархи перестать дистанцироваться от СВО. Вопрос в том, успеют ли они сделать это добровольно, пока общество и государство еще оставляют им пространство для выбора.

О том, что нынешняя война на Ближнем Востоке спровоцировала нефтяной кризис, говорится в каждом втором материале по теме войны. Но гораздо реже упоминается, что нынешние события могут спровоцировать продовольственный кризис

Война США и Израиля против Ирана продолжается уже второй месяц. Она так или иначе затронула не только регион Ближнего Востока, но также весь мир. В том числе мировую экономику. Влияние на мировую экономику проявилось и продолжает проявляться в росте цен на энергоносители, в первую очередь на нефть. Уже в первые дни войны Иран заблокировал Ормузский пролив, через который проходило примерно 20% черного золота, торгуемого на мировых рынках. Примерно такой же была доля сжиженного природного газа (СПГ).

Нефть и СПГ поставлялись в другие страны монархиями Персидского залива (Саудовская Аравия, Кувейт, Объединенные Арабские Эмираты, Катар, Бахрейн, Оман). Поставки проходили через Ормузский пролив, соединяющий Персидский залив с Аравийским морем и Индийским океаном. До начала войны цена на нефть марки «Брент» составляла 70 долларов за баррель. После начала войны она подскочила до 100-110 долларов. Т. е. в полтора раза. В СМИ напряженную ситуацию на рынках нефти уже стали называть «нефтяным кризисом», сравнивая его с тем кризисом, который произошел в конце 1973 года (тогда в течение нескольких месяцев цена на черное золото подскочила в четыре раза).

В момент, когда я пишу эту статью (3 апреля), цена на нефть находится на уровне 109 долларов за баррель. Сохранение цены на черное золото на этом уровне в течение месяца существенно повлияло на цены и на другие энергоносители (природный газ, уголь, сланцы). В марте 2026 года средние биржевые цены на газ в Европе выросли на 59% по сравнению с февралём.

Произошло удорожание электрической энергии, бензина и других нефтепродуктов, также продукции нефтехимии. И далее по цепочке произошло повышение цен на многие виды продукции, которые вроде бы далеко отстоят от нефти. Начался разгон инфляции.

Прогнозировать рост цен по итогам всего нынешнего года пока невозможно. Во-первых, потому что неизвестно, когда закончится война. Во-вторых, очень неопределенными являются перспективы разблокировки Ормузского пролива.

Впрочем, даже если произойдет чудо и, скажем, летом пролив будет полностью открыт для судоходства, поставки энергоносителей из стран Персидского залива на мировой рынок в этом году не вернутся к довоенному уровню. Существенная часть мощностей по добыче черного золота и природного газа, по производству СПГ в этих странах повреждены или даже полностью разрушены. Также надо учесть, что существенные разрушения произошли также в Иране. На восстановление выведенных из строя мощностей, по оценкам экспертов, потребуется не менее года. А некоторые даже говорят: до пяти лет.

С учетом сказанного могу предположить, что инфляция в 2026 году в целом будет не меньше, чем в 2022 году. Напомню, что тогда из-за введения коллективным Западом антироссийских санкций экспорт нефти и природного газа из нашей страны значительно сократился. Произошел взлет цен на энергоносители на мировых рынках. В результате по итогам 2022 года среднемировой показатель инфляции составил 9% (оценка Международного валютного фонда). Не исключаю, что по итогам нынешнего года средний показатель инфляции в мировой экономике может придется измерять двузначным числом.

О том, что нынешняя война на Ближнем Востоке спровоцировала нефтяной кризис, говорится в каждом втором материале по теме войны. Но гораздо реже упоминается, что нынешние события на Ближнем Востоке могут спровоцировать продовольственный кризис. Его пока нет. Но он может проявить себя в полной мере уже летом и осенью этого года, когда наступит время сбора урожая.

Не надо забывать, что королевства Персидского залива до начала войны занимали очень серьезные позиции на мировом рынке удобрений. А почти все вывозимые ими удобрения проходили через Ормузский пролив. Ежегодно Саудовская Аравия, Катар, ОАЭ и Оман выпускали 50–55 млн т различных удобрений и сырья (прежде всего, аммиака) для их производства. Большая часть, около 45 млн т, приходилась на азотные удобрения, прежде всего карбамид (30 млн т). Через Ормузский пролив ежегодно проходило 21–22 млн т азотных удобрений, или около 40% их мировых морских поставок.

Из других видов удобрений заметное место принадлежит фосфатным удобрениям. Крупнейшим в регионе производителем таких удобрений является Саудовская Аравия. Кстати, она же является поставщиком серы – ключевого компонента при производстве сернистых и фосфатных удобрений.

Вот еще некоторые цифры, позволяющие оценить позиции стран Персидского залива в мировой торговле удобрениями. По азотным удобрениям их доля в мировом экспорте составляла 15–20%. По такому виду удобрений, как карбамид, их доля достигала 30-34%. Основными и постоянными покупателями удобрений, производимых странами Персидского залива, были Индия, Бразилия, Австралия, США, Таиланд и Турция. На них стабильно приходилось около 80% всего экспорта удобрений из стран залива. Бразилия на 100% зависит от поставок из залива карбамида, Индия – на 40-50% от импорта всех азотных удобрений и т. д.

Среди других покупателей азотных удобрений из Персидского залива целый ряд стран Африки: Судан, Сомали, Кения, Танзания, Мозамбик, Нигерия и Гана. Серу из Саудовской Аравии закупали Китай, Индия, Индонезия и Марокко.

Поставки удобрений из Персидского залива прекратились почти полностью уже в начале марта. К середине месяца цены на азотные удобрения на мировом рынке выросли на 30%. Впрочем, фактором роста цен на мировом рынке стала также остановка производства мочевины (карбамида) в Иране. Он традиционно занимал третье место в мире по экспорту этого вида удобрения.

Итак, в момент, когда на мировом рынке обычно фиксируется максимальный спрос на удобрения, предложение азотных удобрений сократилось как минимум на 30 процентов. Если война продлится до конца апреля, то эксперты предсказывают рост цен на такие удобрения на 50 и более процентов по сравнению с довоенным уровнем.

Итак, производители сельскохозяйственной продукции либо вообще не смогут закупить удобрения, либо закупят их по завышенным ценам. Последний раз сокращение использования удобрений было в 2022 году. В целом по миру оно тогда снизилось на 6%. В странах ЕС – на 10%.

В этом году можно ожидать сокращения объемов сельскохозяйственной продукции и увеличения цен на нее. Кое-то кто из журналистов уже назвал это грядущим «продовольственным кризисом». Всемирная продовольственная программа ООН уже прогнозирует, что число голодающих в мире в этом году увеличится на 45 миллионов и достигнет рекордного уровня в 363 млн человек. Но эта оценка сделана с учетом предположения, что поставки удобрений по Ормузскому проливу будут восстановлены в полном объеме к середине года.

Пока рынок продовольствия не очень заметно прореагировал своими ценами на войну. Ведь на рынке продукция, которая была произведена до начала войны. А вот в осенние месяцы 2026 года может произойти новый всплеск так называемой продовольственной инфляции, которая дополнит так называемую энергетическую инфляцию и поможет вывести величину общей инфляции по итогам года на двузначный показатель.

Традиционные импортеры удобрений из региона Ближнего Востока начинают в срочном порядке искать альтернативные источники этого товара. И одной из наиболее очевидных альтернатив оказывается Российская Федерация. Наша страна является по совокупности всех видов удобрений крупнейшим экспортером этой группы товаров с долей 20–25% в мировом экспорте. В прошлом году поставки удобрений на мировой рынок составили 45 миллионов тонн (рекордный показатель за все годы). Загрузка производственных мощностей в отрасли по производству удобрений в России составляет в настоящее время 85-90%. В кратчайшие сроки российская промышленность способна увеличить производство удобрений на 10-15% и направить эту дополнительную продукцию на мировой рынок. Конечно, такие дополнительные поставки из России полностью покрыть возникшие дефициты удобрений (особенно азотных) не способны, но несколько смягчить последствия этого кризиса удобрений смогут.

Кроме того, осенью этого года, когда кризис удобрений трансформируется к продовольственный кризис, Россия своими поставками сельхозпродукции будет способна отчасти также смягчить последствия глобального дефицита продовольствия. На данный момент эксперты прогнозируют, что в России в этом году будет один из самых рекордных показателей производства зерновых.