Гигантская проблема России в том, что она так толком и не вышла из первоначального накопления через и за счёт разграбления собственной страны. В этой парадигме – в восприятии «дерибана» как нормы – выросли целые поколения государственных администраторов и руководителей аффилированных с государством предприятий

Когда-то давно, в политической реальности рубежа 10-х, либеральная оппозиция бойко клеймила коррупционеров во власти. Руководство РФ, чью партию оппоненты прямо обвиняли в коррупции и казнокрадстве, стоит признать, из той поднятой либеральной оппозицией популистской волны выводы сделало. Где-то с весны 2012 года, с возвращения В.Путина на пост президента страны, в государстве разворачивается борьба с коррупцией. На низовом уровне обыватель постепенно начал чувствовать её плоды: мелкие столоначальники, институтские преподаватели, инспекторы ГИБДД и полицейские постовые взятки действительно вымогать почти перестали. Что же до более высоких этажей…

Год от года Генеральная прокуратура рапортует о количестве открытых по коррупционным статьям дел. Аресты, процессы, приговоры. В том числе – и высокопоставленным чиновникам, входящим в высший слой руководства. За время кампании на скамью подсудимых отправлялись и губернаторы, и федеральные министры, и генералы Минобороны. Казалось бы, вот оно – очищение. Однако…

Однако присутствует стойкое чувство, что в главном усилия государства тщетны. Несмотря на длительный срок антикоррупционной борьбы, количество преступлений, связанных с хищениями и “распилом” средств должностными лицами и чиновниками, нисколько не уменьшается. Официальная статистика неутешительна. На четырнадцатый (!) год борьбы с хищениями, “нецелевыми тратами” и казнокрадством число связанных с коррупцией преступлений на всех этажах власти чуть выше цокольного не только не уменьшается, но ещё больше растёт. Вот только последние данные:

2024 год – число коррупционных преступлений выросло на 5,7% и составило 38,5 тысяч случаев.

2025 год - число коррупционных преступлений выросло на 12,3% и достигло уже 43 241 случаев.

По текущему году общую статистику “подбивать” рано, но только за первый квартал в ходе расследования преступлений в сфере коррупции органами изъято 151,5 миллиардов рублей, что уже превышает показатели изъятий за весь 2024 г. 

Все семь последних лет (2018–2025 гг. – четвёртый и пятый сроки правления Путина) количество выявленных и осуждённых коррупционеров медленно, но верно увеличивалось: с 15,9 тыс. человек в 2018-м до 20,6 тыс. человек в 2025 г. Что, в свою очередь, служит наглядным подтверждением: борьба с коррупцией в России, начатая когда-то с большой помпой и с целью выбить политический козырь из рук оппозиции, давно превратилась в рутину, сквозь которую, судя по цифрам всё той же статистики, не просматривается никакого реального оздоравливающего эффекта.

Красть в России “государевы люди” меньше не стали, сколько бы ни отправляли их на скамью подсудимых и сколько бы ни возбуждала против них прокуратура дел. Ловко приладились они наживаться и на нуждах СВО, что доказывают многочисленные расследования в Курской области или недавний громкий арест связанного с ВПК “дронодела” Юрия Козаренко. 

Любопытен и социальный портрет среднестатистического российского коррупционера. Он, по данным всё той же Генпрокуратуры, не какой-нибудь озлобленный на государство маргинал. Он – преуспевающий мужчина в расцвете сил (от 30 до 49 лет), семьянин с высшим образованием, казалось бы, опора и надёжа страны. А вот поди ж ты... Именно таких внешне добропорядочных граждан следователи уже который год пачками отправляют под суд, но ряды их, однако, ничуть не редеют.

Почему так? Ведь в иных сферах, где государство принимало политическое решение “включить пресс“ (как, например, против отрядов несистемной оппозиции) результата оно добивалось куда как более впечатляющего, если и не ликвидируя нежелательные явления полностью, то сокращая их масштаб в разы. Вот только в деле борьбы с коррупцией коса с чего-то вдруг нашла на камень.

Проблема низкой эффективности государственных мер против хищений и казнокрадства имеет в России два уровня.

Первый хорошо известен, и не поминает его сегодня только, наверное, ленивый. Приговоры чиновным ворам и находящимся с ними в смычке главам вроде бы частных, смешанных, но “осваивающих” разными способами государственные средства предприятий, действительно в подавляющем большинстве носят недостаточно жёсткий характер, что создаёт в среде коррупционеров ощущение относительной безнаказанности и подогревает соблазны.

В статьях Уголовного кодекса, не в пример советским временам, действительно не предусмотрены конфискационные меры – и государственные преступники, даже будучи отрешёнными от должности и осуждёнными, всё равно сохраняют большую часть добытых коррупционным путём активов, недвижимости и капиталов.

Даже за крупные хищения, наносящие прямой ущерб обороноспособности и безопасности государства, в отличие от того же Китая, действительно не предусмотрена смертная казнь…

Всё это, безусловно, так. Всё это хорошо известно. Но вместе с тем – это пусть и весомые, но частности. Первопричину системной и неистребимой коррупции следует искать не здесь.

Корни её уходят в политэкономическую плоскость, в историю становления форм собственности новой России, в зародившиеся в ту эпоху социальные практики, в считаные годы превращавшие административных руководителей в миллиардеров. Это и является вторым, базовым уровнем, своего рода ядовитой грибницей, продолжающей давать обильные коррупционные побеги несмотря на то, что стараются полоть.

Системная коррупция в России, пронизывающая государственный аппарат и находящиеся под патронатом государства хозяйственные сферы, суть производное от той уродливой общественной и государственной модели, что утвердилась у нас в 90-е на обломках социализма и СССР. В основу этой модели изначально легло именуемое приватизацией расхищение всего и вся: отраслей, производственных комплексов, предприятий, земельных участков и в конечном итоге буквально любых объектов госсобственности, которые только можно было прибрать к рукам.

Наворовать, чтобы затем зажить честно, как шутливо пел когда-то Шуфутинский, не удалось. Становление капитализма в новой России с самого начала пошло уродливо, по одному из наиболее худших сценариев. Первоначальное накопление капитала осуществлялось у нас не через постепенное развитие производства от малых и относительно примитивных форм – к крупным и сложным (то есть не от ремесленных мастерских – через мануфактуры – к заводам, как было когда-то в Европе), а через быстрое растаскивание и делёж созданных вне и до капитализма крупных и сложных хозяйственных форм (диверсифицированных производственных комплексов со всеми их длинными цепочками кооперации) – к упрощённым и примитивно-сырьевым.

Капитализм в России, опять-таки вопреки капитализму в Америке или Западной Европе, шёл фактически через неэкономический захват уже готовых средств производства, переведённых из общенародной и государственной собственности в частные руки.

Сказочно быстрое по историческим меркам личное обогащение посредством “большого хапка” сделалось ценностным ориентиром для целых поколений государственных управленцев, ибо результаты деятельности предшественников “впечатляли”. Не следует забывать, что на рубеже 90-х “рыночные реформы” толкали главным образом не столько проклёвывающиеся снизу предприниматели (они как класс были ещё очень слабы и не обладали административным ресурсом), а в первую очередь представители партийно-хозяйственной номенклатуры, конвертирующие в собственность административную власть.

Первые легальные миллионеры выходили из кругов вчерашних комсомольских работников, раскрутившихся через центры научно-технического творчества молодёжи и быстро научившихся находить общий язык с директоратом приватизируемых предприятий. Именно тогда, в ту гибельную для России эпоху формировалась модель поведения “государева человека” постсоветской РФ, который рассматривает свою должность в первую очередь под углом перспективы личного обогащения через всевозможные распилы, выводы, присвоения и “освоения” средств. Именно в те “окаянные дни” складывался с позволения сказать морально-этический кодекс расхитителя-коррупционера, ничуть не поколебленный, как свидетельствуют факты, сменой идеологии и риторики государства.

Гигантская проблема России заключается не просто в том, что она за тридцать с лишним лет после СССР так толком и не вышла из этапа первоначального накопления.

Гигантская проблема России в том, что она так толком и не вышла из первоначального накопления через и за счёт разграбления собственной страны. Гигантская проблема в том, что в этой парадигме – в восприятии “дерибана” как нормы – выросли целые поколения государственных администраторов и руководителей аффилированных с государством предприятий, на деле попросту неспособных администрировать и руководить иначе.

Какие бы правильные на словах начинания ни декларировала высшая власть в области повышения обороноспособности и развития производств, все они будут натыкаться (и многие – и откровенно об него разбиваться) на базис постсоветской России – её “присваивающую” экономику, несущую в себе целый набор врождённых пороков.

Лучшим умам России, желающим настоящего, а не декларативного возрождения страны, следует искать реалистичный проект выхода из проклятия “первоначального накопления по-постсоветски”, проект деприватизации и преодоления последствий “большого хапка”. Одними лишь репрессивными мерами коррупцию и хищения не победишь. Необходимо переформатировать сам экономический базис.
 

Правда о майской битве в Керченском проливе удостоилась лишь пары официальных строк. Совершенно непонятно, исходя из какой логики, однако Минобороны сделало все возможное, чтобы засекретить подвиг пограничного катера ПСКА-300 типа «Сокол»

Шоком для Крымского полуострова и Краснодарского края стал последний пост известной российской журналистки, волонтера и политика Анастасии Кашеваровой.

— Как один «Сокол» вышел против 10 вражеских катеров с сотнями килограммов взрывчатки. Памяти героического экипажа пограничной службы Новороссийска, отдавших осознанно свои жизни, чтобы стоял Крымский мост…

Сообщение из Telegram-канала Кашеваровой практически сразу отрепостил депутат Госдумы, первый зампред парламентского комитета по обороне Алексей Журавлев. Личным авторитетом прорываясь сквозь непонятное молчание военного ведомства и региональных властей.

«Свободная Пресса» также считает своим долгом процитировать эти трагические строки:

— Ночью 30 апреля в водах Черного моря, один сторожевой катер бился против отряда украинских безэкипажных катеров. Вражеские катера неслись, чтобы взорвать опоры Крымского моста. Это происходило в самое страшное время, в 3 часа ночи…

Экипаж совместно с моряками Черноморского флота и Росгвардией из пулемета уничтожил 8 целей из 10. Осталось 2 катера противника. Враг прорывается. Времени нет. «Сокол» в секунды решает встать на пути несущихся водных дронов. Ценой жизни моряки «Сокола» спасли Крымский мост. Приняли огонь на себя.

Пограничники погибли. Мост стоит, и уже две недели по нему спокойно передвигаются туристы, военные, везут грузы компании. Может быть, даже не зная, что ребята за это отдали свою жизнь.

Не медлили, не заседали, не совещались, ведь когда за спиной Родина, настоящий ее защитник не будет хвататься за призрачные возможности. Поэтому они и победили. Поэтому и сохранили транспортную артерию, не дав отрезать Крым.

4 мая было прощание с экипажем «Сокола». Пятерых похоронили, троих не нашли, говорят.

Поклон вам, ребята. Вы все Герои России. Вы и есть Россия. Вечная память!

Помолитесь за наших воинов:

Никита Подорога, старший лейтенант, 1998 г. р.;

Василий Маховский, старший мичман, 1986 г. р.;

Заир Ахмедов, старший мичман, 1984 г. р.;

Артём Шевердинов, старший мичман, 1989 г. р.;

Александр Ситюков, старший мичман, 1993 г. р.;

Юрий Калита, мичман, 1988 г. р.;

Андрей Ковтунов, мичман, 1991 г. р.;

Владислав Туркин, мичман, 1998 г. р.

Сейчас этот текст выкладывают у себя десятки депутатов Госсовета Республики Крым. В дирекции ООО «Крымский Мост» и Упрдоре «Тамань» говорят, что уже в ближайшее время у мостового перехода появятся именные билборды павших моряков. Чтобы все россияне знали, кому обязаны возможностью мчаться на солнечные пляжи.

Напомним трагедию накануне нынешнего первомайского уикенда. Под утро Крымский мост одновременно атаковала целая группа БЭКов. Движение машин и поездов остановили на девять часов. По берегам скопились 30-километровые автомобильные пробки.

Восемь безэкипажных катеров удалось подбить. Еще пара, оснащенная реактивными установками залпового огня, ударила по противодиверсионному катеру специального назначения «Грачонок» и пограничному кораблю ФСБ «Сокол».

Очевидцы утверждают, наши моряки сами пошли на таран, чтобы в последний момент преградить путь вражеским БЭКам.

Совершенно непонятно, исходя из какой логики, однако Минобороны сделало все возможное, чтобы засекретить подвиг пограничного катера ПСКА-300 типа «Сокол». Судьба «Грачонка» неизвестна до сих пор. Есть информация, троих членов экипажа выбросило за борт, их якобы спасли. Восемь официально считаются погибшими.

Важная деталь. Черноморский флот, Погранслужба и Росгвардия точно знают, что такие вот страшные атаки возможны лишь потому, что каждый украинский БЭК оснащен американской системой спутникового наведения Starlink. А для нас ее отключили.

Как понять, что происходит на самом деле? Сообщения из регионов скупы. Хотя географию ударов очертить можно. Властям приходится давать информацию о «временно закрытых» аэропортах. Это жизненно важно для сотен тысяч россиян. Нетрудно догадаться, что каждый адрес означает налет БПЛА или ракетную опасность. А зачастую два в одном.

«В течение прошедшей ночи в период с 20:00 мск 19 мая до 7:00 мск 20 мая дежурными средствами ПВО перехвачены и уничтожены 273 украинских беспилотных летательных аппарата самолетного типа», — отчитывается Минобороны РФ.

По данным военных, вражеские дроны ликвидированы над территориями Белгородской, Брянской, Воронежской, Волгоградской, Калужской, Курской, Липецкой, Ленинградской, Нижегородской, Новгородской, Орловской, Ростовской, Смоленской, Тверской и Тульской областей. Ракетная опасность объявлялась в ДНР и ЛНР.

То же самое творилось Краснодарском и Ставропольском краях, Республике Крым и Севастополе, Татарстане, Московском регионе и над акваториями Азовского и Черного морей.

То есть везде тревога «красного уровня». Посмотрите на карту. Фактически под ударом вся европейская часть России.

Страна буквально умывается кровью. И это не фигура речи. Только за минувшую неделю киевский режим убил 31 мирного россиянина, в том числе двоих детей, заявил посол по особым поручениям МИД Родион Мирошник. Тяжелые ранения в результате ударов ВСУ получили 203 гражданских лиц, в том числе 18 детей.

Народ все громче спрашивает, сколько еще нужно потерь, чтобы страна наконец защитила себя по-настоящему. 20 мая российские военные отчитались об уничтожении почти сотни пунктов управления дронами ВСУ. И как это повлияло на уменьшение количества бандеровских атак?

Информационным хитом стала новость, что 19−21 мая ВС РФ проводят учения по подготовке и применению ядерных сил «в условиях угрозы агрессии». Мол, сотни ракетных пусковых установок, авиация надводных корабля и подводные лодки стратегического назначения приведены в высшую степень боеготовности.

Трагикомедия нынешних учений — с официально объявленным сценарием «угрозы агрессии». Когда миллионы россиян ежесуточно переживают реальную, настоящую агрессию беспощадного врага. Угрозы остались в прошлом. Сейчас бандерштат бьет и бьет.

Предельно ясно, в основном украинские войска используют беспилотники производства Евросоюза и США. Жизнь показала, уничтожить европейские заводы Кремль не решится. Накануне наша Служба внешней разведки назвала пять военных баз в Литве, где готовят атаки на Россию. Прошло больше суток. Как говорится, никто не пострадал.

Похоже, европейское пространство для нас табу. Хотя есть еще один решающий фактор. Дальнобойные дроны ВСУ способны поражать цели далеко за линией фронта именно благодаря цифровой системе управления через Starlink.

— Можем ли мы сбивать спутники Starlink? Да, можем, — убежден депутат Госдумы, генерал-лейтенант запаса Андрей Гурулёв. — Но на это нужно решение. Если мы начнём сбивать спутники Starlink, думаю, империя Маска обрушится. Он просто рухнет по деньгам. Сразу, сходу. Кому это надо? Правда, да?

Логика генерала Гурулёва понятна. Мы не тронем «Старлинки», причем даже на низких орбитах непосредственно над Россией, потому что будут затронуты интересы слишком богатых персон. Чужих и вполне себе наших.

«Сегодня всё громче и отчётливее обсуждаются инициативы по созданию параллельного центра. Политтехнологи полагают, что традиционный центр утомлён непосильными нагрузками и его нужно разгрузить. Я помню, как создавался параллельный центр в Советском Союзе»

Русская История достигает точки мглы. В этой точке иссякает полёт истории. И она останавливается, замирает перед тем, как начать падение. Эти точки мглы пережил Советский Союз, пережила царская Россия, пережило Московское царство. Остановка истории, не находившей сил для своего вознесения, оборачивалась стремительным крушением и исчезновением государства. Открывалась чёрная промоина Русской Истории, начинал зиять русский ад, и только чудесная волшебная молекула русского бессмертия позволяла Государству Российскому начать новое восхождение.

Точка мглы окутывает народное сознание сумерками. Исчезает ослепительная вера, меркнет божественная мечта, начинаются неверие, разочарования, сведение старых счётов. Просыпаются уснувшие кости, множатся разлады, страну охватывает смута. И государство, чувствуя смертельную опасность, не понимая, откуда она исходит, тщится сдвинуть историю с места торопливыми воздействиями на общество и народ.

Сегодня всё громче и отчётливее обсуждаются инициативы по созданию параллельного центра. Политтехнологи полагают, что традиционный центр утомлён непосильными нагрузками и его нужно разгрузить. Для этого, как полагают экспериментаторы, необходимо создать второй, параллельный, центр. К этому центру примкнут либеральные политики, тоскующие по вольнице девяностых годов. Политические авторитеты, испытавшие всё в те же девяностые сладость власти, а потом её потерявшие. За границей их ждут замороженные капиталы, дворцы и усадьбы, заокеанские друзья, с которыми никогда не прекращали тайных связей. К этому центру примкнут многочисленные деятели культуры, та её часть, что осталась в России и не последовала за "великим исходом" художников, режиссёров, писателей, покинувших Россию и создавших за рубежом вторую русскую культуру, подлинную, как они её называют. В этот центр придут бизнесмены, ненавидящие вектор Русской Истории, отлучивший их от западных рынков и западного благополучия. Средний бизнес, возмущённый налоговой политикой государства, пополнит ряды перебежчиков, которые сложатся в параллельный центр. Так готовится шаурма: вертикальный железный шампур, и вокруг него множество кусочков мяса из разных частей туши, разной свежести и пригодности.

Я помню, как создавался параллельный центр в Советском Союзе. Рядом с Горбачёвым, как огромный сырой гриб, липкий валуй, появлялся Ельцин. Как разгоралась их распря. Как каждый тянул в свою сторону партию. Как общество трещало, словно гнилая ткань. Как тонко и точно действовал враг, управлявший этой распрей, дёргавший нитки двух марионеток. И кошмар ГКЧП, и ужас Беловежья, и крах великой советской цивилизации, когда из небес падала на землю и разбивалась ослепительная звезда советской мечты и победы.

Этот кошмар никуда из меня не ушёл, притаился. Его затмили русское воскрешение, русское историческое восхождение, Крым, восставший Донбасс, грозная поступь СВО. И теперь, когда я слышу о параллельном центре, этот кошмар возвращается. Опять на наших телеэкранах замелькают Гайдар, Немцов и Чубайс, мы увидим Старовойтову, Шахрая, Хакамаду и Шейниса. Нас начнут обольщать и дурить Станкевич, Черниченко, Адамович. Все черти, которых с таким трудом изловили, затолкали в табакерку, запечатали сургучом и свинцом, — все эти черти готовы вылететь из табакерки и вновь плясать на русских гробах. Параллельный центр породит время предателей и перебежчиков, доносчиков, мстительных реваншистов. Он породит очередное крушение Государства Российского.

Быть может, я ошибаюсь. Быть может, слишком сильна моя мнительность. Это мнительность человека, пережившего жуткие травмы девяностых годов, положившего свою жизнь на одоление этих травм.

Точка мглы в народном сознании преодолевается подвигами, которые указывают народу, что есть ценности превыше жизни. Этими ценностями являются государство — Россия, её мечта о Бессмертии. Таким подвигом был подвиг Евгения Родионова, которому изверги отсекли голову. Он не предал Родину. Таким подвигом является записка капитан-лейтенанта Дмитрия Колесникова, который с тонущего "Курска" обратился к нам с посланием: "Отчаиваться не надо". Таким подвигом является поступок молодого дагестанского полицейского Магомеда Нурбагандова, не предавшего своих боевых товарищей и под дулом автомата крикнувшего своё предсмертное: "Работайте, братья!". Таким подвигом является жертва Даши Дугиной, спасшей от взрыва отца и поднявшей божественный светильник своей бессмертной жертвы над дымящимися окопами и развалинами Новороссии. Таким подвигом является поведение сегодняшнего русского человека, который не поддастся искушениям, преодолеет уныние, останется верным своим идеалам, продолжит, пусть с зубовным скрежетом, пусть с хрустом ломаемых костей, великое русское восхождение.

Велики жертвы. Велик стоицизм. Велика цена, которую каждый век Россия платит за своё историческое восхождение.

Для значительной части элиты сама повестка СВО до сих пор остается токсичной. Не потому, что у этих людей нет денег или возможностей, а потому, что участие в этой сфере для них ассоциируется с долгосрочными репутационными издержками

Репутационные риски

Для многих представителей финансово-промышленной верхушки специальная военная операция и сегодня остается чем-то происходящим будто бы параллельно их реальности: там — фронт, мобилизация экономики, переоценка ценностей и новая историческая повестка, здесь — привычные управленческие циклы, корпоративные стратегии, дивиденды и осторожная публичная нейтральность.

Российский крупный бизнес в его современном виде действительно вырос из позднесоветского и постсоветского периода. Это означает не только определенные схемы накопления капитала, но и вполне конкретную ментальность. Большая часть отечественной экономической элиты формировалась в условиях, когда образцом эффективности, успеха и респектабельности считался именно Запад. Западные банки, западная юридическая система, западные биржи, западная недвижимость, западный стиль потребления и западная же модель легитимации богатства были встроены в картину мира российского миллиардера как нечто естественное и почти безальтернативное.

До 2022 года такая система взглядов не порождала критического противоречия. Государство могло конфликтовать с Западом по вопросам геополитики, но значительная часть бизнеса продолжала жить в логике глобального рынка. С началом СВО эта конструкция начала разрушаться. Санкции против российских олигархов стали, пожалуй, самым показательным экспериментом последних десятилетий по принуждению собственности к политическому выбору. Замораживание активов, конфискации, аресты яхт, самолетов и недвижимости, ограничения на передвижение и операции в зарубежных юрисдикциях показали очень простую вещь: в критический момент ни богатство, ни прежние связи, ни десятилетия интеграции в западную среду не гарантируют российскому бизнесмену ни уважения, ни безопасности.

Логика архитекторов санкционного давления была прозрачной. США, Великобритания и Евросоюз рассчитывали создать внутри российской элиты нервозность, которая в перспективе трансформировалась бы в давление на политическое руководство страны. Предполагалось, что лишение привычного образа жизни подтолкнет представителей крупного капитала к недовольству, а затем — и к более активной позиции. Но итог оказался двойственным. Да, потери были колоссальными, а чувство уязвимости — реальным. Но одновременно российский бизнес получил болезненное, хотя и весьма отрезвляющее подтверждение тезиса, который Москва повторяла годами: в глазах Запада российский капитал не является полностью «своим». Он может быть допущен в клуб лишь до тех пор, пока не противоречит политическим интересам хозяев площадки.

И все же, несмотря на этот урок, значительная часть отечественной бизнес-элиты продолжает мыслить категориями временной аномалии: сейчас нужно переждать, не делать резких движений, минимизировать политическую вовлеченность, а затем — после перемирия, мирных договоренностей или общего снижения напряженности — попытаться вернуться к довоенной модели существования. Это, пожалуй, одна из главных стратегических иллюзий последних лет. Возврата в прежний мир не будет. Даже если боевые действия завершатся, сама структура отношений России с Западом изменилась надолго. Система доверия разрушена, активы за рубежом перестали быть надежной гаванью, а международная экономическая среда окончательно стала инструментом политического воздействия.

Кому на Руси жить хорошо

Особую остроту этой теме придает социальный контраст. За последние годы мы увидели парадоксальную картину: с одной стороны, Россия ведет тяжелое противостояние, несет военные и экономические издержки, мобилизует государственные ресурсы, перестраивает логистику, финансы и промышленность. С другой стороны, список долларовых миллиардеров не только не исчезает, но и растет. По данным Forbes, в 2024 году число российских миллиардеров вновь увеличилось. Это само по себе не является преступлением и не означает автоматически антигосударственной позиции. Но на общественном уровне возникает закономерный вопрос: если государство и общество платят столь высокую цену за новый исторический этап, то в чем выражается встречная ответственность тех, кто оказался главным бенефициаром российской экономической системы?

Много говорится о социальной функции большого бизнеса. И действительно, крупные корпорации строят музеи, поддерживают театры, университеты, спортивные клубы, благотворительные проекты, городскую инфраструктуру. Но в условиях СВО подобная привычная благотворительность перестает исчерпывать понятие ответственности. Если в стране фактически идет борьба за суверенитет, то возникает вопрос о приоритетах: что сегодня важнее — очередной культурный форум, имиджевый фестиваль, дизайнерская реставрация исторического квартала или масштабная программа по оснащению госпиталей, поддержке реабилитации бойцов, производству компонентов для беспилотной техники, созданию новых систем связи и РЭБ?

Именно здесь проявляется главный нерв темы. Для значительной части элиты сама повестка СВО до сих пор остается токсичной. Не потому, что у этих людей нет денег или возможностей, а потому, что участие в этой сфере для них ассоциируется с долгосрочными репутационными издержками. Они по-прежнему опасаются, что после завершения конфликта им придется заново встраиваться в международные рынки, восстанавливать контакты, реанимировать бренды и защищаться от обвинений в «военном соучастии». Это мышление рационально в узком корпоративном смысле, но стратегически оно уже запаздывает. Мир, в котором можно было одновременно пользоваться преимуществами российского государства и не связывать себя с его судьбой, стремительно уходит.

Наиболее выпукло этот дисбаланс заметен в банковском секторе. Пока промышленность, логистика и экспортные отрасли работают в условиях давления, высокой стоимости капитала и санкционных ограничений, банки объективно оказываются в выигрышной позиции. Высокая ключевая ставка, рост депозитной базы, перераспределение финансовых потоков, расширение роли государства и повышенная зависимость граждан и бизнеса от кредитно-финансовой системы создали для крупнейших банков исключительно благоприятную среду. В 2024 году банковский сектор получил более 3,5 триллионов рублей чистой прибыли. Это гигантская сумма даже по меркам российской экономики.

И вот здесь встает неудобный, но совершенно закономерный вопрос: где системные, публичные, масштабные программы банков по поддержке задач, прямо связанных со спецоперацией и ее последствиями? Где специальные продукты для семей участников СВО, где длинные дешевые кредиты для предприятий, производящих критически важную технику, где инфраструктурные инвестиции в реабилитационные центры, госпитали, протезирование, военную медицину, технологические стартапы двойного назначения? Где не разовые акции и спонсорские жесты, а именно стратегические программы, сопоставимые с теми ресурсами, которыми располагает банковская система?

Наиболее яркий пример — «Сбер». Это уже давно не просто банк, а гигантская экосистема, присутствующая в сфере цифровых сервисов, искусственного интеллекта, телемедицины, логистики, облачных решений, коммуникационных платформ, биометрии и анализа данных. Если подобная структура способна создавать и масштабировать сложнейшие технологические продукты для гражданского рынка, то почему общество почти не видит сопоставимой по амбициям программы участия в решении прикладных задач военного времени? Речь не обязательно должна идти о прямом производстве оружия. Огромный массив задач находится в смежной зоне: медицинские системы, логистика снабжения, обработка больших данных, спутниковые сервисы, защищенные коммуникации, автономные платформы, программное обеспечение, обучение специалистов, психологическая и социальная реабилитация.

В этом и состоит суть претензии к крупному капиталу: никто не требует от него заменить государство, но общество вправе ожидать, что в критическую эпоху бизнес-модели крупнейших компаний будут хотя бы частично подчинены национальному приоритету.

Технологии есть, политической воли нет

Еще показательнее ситуация в технологическом секторе. На фронте одной из острейших проблем остаются беспилотные системы, средства радиоэлектронной борьбы, защищенная связь, наземные роботизированные платформы, автоматизация тыловой логистики, интеллектуальные системы обнаружения целей и мониторинга. Все это требует не столько советской индустриальной массы, сколько современных инженерных команд, гибких разработчиков, производственной культуры быстрого цикла и готовности к постоянной модернизации.

У России такие компетенции есть. Более того, часть из них уже сложилась именно в частном секторе. Самый очевидный пример — «Яндекс», сумевший создать полноценное направление автономных технологий и роботизированной доставки. Если компания способна выводить на улицы крупных городов роботов-курьеров, развивать компьютерное зрение, навигацию, машинное обучение и инфраструктуру беспилотных решений, то адаптация отдельных наработок под нужды государства выглядит не фантазией, а вопросом организационной модели и политического решения. То же касается множества других высокотехнологичных фирм, работающих в области электроники, телекоммуникаций, программного обеспечения, сенсоров, картографии, энергообеспечения.

Проблема не в том, что в России нет специалистов или технологий. Проблема в том, что для части крупного бизнеса участие в оборонной мобилизации по-прежнему воспринимается как выход из комфортной зоны, как риск утраты корпоративной нейтральности, как нежелательная смена идентичности. Иначе говоря, технические возможности налицо, а вот культурной готовности признать новую эпоху — пока недостаточно.

Было бы, однако, неправильно изображать картину исключительно в черно-белых тонах. Крупный бизнес и частные лица участвуют в поддержке фронта и тыла. По данным ТАСС, с начала операции россияне и организации собрали свыше 62,8 миллиарда рублей на нужды СВО. «Народный фронт» и другие структуры неоднократно сообщали о помощи со стороны крупных предпринимателей, в том числе миллиардеров. Приводился, например, пример Сулеймана Керимова и Олега Дерипаски, обещавших выделить значительные средства на поддержку экономики. Ряд компаний финансирует закупку оборудования, помогает госпиталям, поставляет автомобили, спецсредства, медикаменты, занимается гуманитарными проектами.

Но именно здесь проходит важная граница между частной благотворительностью и исторической ответственностью класса. Пока помощь носит преимущественно точечный, закрытый, фрагментарный характер. Бизнес охотнее участвует в гуманитарном сегменте, чем в более чувствительных направлениях — например, в создании технологий двойного назначения, производственных цепочек для БПЛА, систем управления, РЭБ, цифровой медицины, роботизированной техники. Отчасти это объяснимо: гуманитарная помощь безопаснее репутационно, проще с юридической точки зрения и вызывает меньше вопросов в случае будущих международных контактов. Но именно поэтому она и не решает главной проблемы — проблемы дистанции.

Ситуация постепенно меняется. В информационном пространстве появилось сообщение о закрытой встрече Владимира Путина с ведущими бизнесменами, в ходе которой глава государства предложил им делать добровольные взносы на нужды СВО. Встреча якобы состоялась после съезда Российского союза промышленников и предпринимателей 26 марта. Реакция Кремля была примечательной: пресс-секретарь президента Дмитрий Песков назвал информацию неправдой, однако тут же уточнил, что Путин действительно поддержал инициативу добровольных взносов государству (сообщение «Интерфакса» от 27 марта 2026 года). Дословно:

«Это один из участников аргументировал тем, что подавляющее большинство участников встречи начинали свой бизнес в 90-х годах, в основном это начало было так или иначе связано с государством. Поэтому сейчас многие считают своим долгом сделать такие взносы. Один из участников об этом сказал. Это была его инициатива абсолютно. Это не была инициатива президента Путина, хотя, безусловно, глава государства приветствовал такую инициативу».

Формально — не предлагал, но идею одобрил. Фактически — дал понять, что время нейтралитета крупного бизнеса истекло. Запрос на социальную справедливость исходит, в первую очередь, от общественности. Участники СВО, которых президент назвал золотым фондом страны, возвращаются к мирной жизни и всё острее воспринимают контраст между фронтовой реальностью и демонстративным потреблением элит.

Интересно, что на Западе меняются взгляды. Например, Ола Келлениус, глава «Мерседес-Бенц», заявил:

«Мир стал более непредсказуемым местом, и я думаю, абсолютно очевидно, что Европе необходимо усилить свой оборонный профиль. Если мы сможем сыграть позитивную роль в этом, мы будем готовы это сделать».

Еще пару лет назад его бы на костре сожгли за подобное, а теперь, пожалуйста, готов боевую технику собирать. Как в старые и недобрые гитлеровские времена. На Западе участие в милитаризации экономики теперь не является репутационной потерей. Отечественные бизнесмены продолжают держаться старых шаблонов. У «АвтоВАЗа» простаивают гигантские производственные площади, но ни одной военной машины на них не собрано. Солидный штат инженеров и конструкторов никак не задействован в обороне государства.

В конце главный вопрос — когда большой бизнес перестанет игнорировать реалии спецоперации? Короткий ответ таков: тогда, когда поймут, что СВО — не эпизод, а водораздел. Не внешнее неудобство, которое нужно переждать, а исторический рубеж, после которого по-старому не будет ни в политике, ни в экономике, ни в системе общественного уважения. Часть бизнеса уже это поняла и действует, хотя часто не афиширует это. Часть еще надеется отсидеться в корпоративной капсуле. Но эта капсула становится все тоньше.

В новой реальности богатство должно подтверждаться не только эффективностью и прибылью, но и готовностью участвовать в общем деле. Для кого-то это будет вопросом патриотизма, для кого-то — политической необходимости, для кого-то — элементарного самосохранения. Но так или иначе эпоха, когда можно было быть крупнейшим выгодоприобретателем российской системы и одновременно оставаться в стороне от ее главного исторического испытания, подходит к концу.

Именно поэтому вопрос уже не в том, должны ли олигархи перестать дистанцироваться от СВО. Вопрос в том, успеют ли они сделать это добровольно, пока общество и государство еще оставляют им пространство для выбора.

О том, что нынешняя война на Ближнем Востоке спровоцировала нефтяной кризис, говорится в каждом втором материале по теме войны. Но гораздо реже упоминается, что нынешние события могут спровоцировать продовольственный кризис

Война США и Израиля против Ирана продолжается уже второй месяц. Она так или иначе затронула не только регион Ближнего Востока, но также весь мир. В том числе мировую экономику. Влияние на мировую экономику проявилось и продолжает проявляться в росте цен на энергоносители, в первую очередь на нефть. Уже в первые дни войны Иран заблокировал Ормузский пролив, через который проходило примерно 20% черного золота, торгуемого на мировых рынках. Примерно такой же была доля сжиженного природного газа (СПГ).

Нефть и СПГ поставлялись в другие страны монархиями Персидского залива (Саудовская Аравия, Кувейт, Объединенные Арабские Эмираты, Катар, Бахрейн, Оман). Поставки проходили через Ормузский пролив, соединяющий Персидский залив с Аравийским морем и Индийским океаном. До начала войны цена на нефть марки «Брент» составляла 70 долларов за баррель. После начала войны она подскочила до 100-110 долларов. Т. е. в полтора раза. В СМИ напряженную ситуацию на рынках нефти уже стали называть «нефтяным кризисом», сравнивая его с тем кризисом, который произошел в конце 1973 года (тогда в течение нескольких месяцев цена на черное золото подскочила в четыре раза).

В момент, когда я пишу эту статью (3 апреля), цена на нефть находится на уровне 109 долларов за баррель. Сохранение цены на черное золото на этом уровне в течение месяца существенно повлияло на цены и на другие энергоносители (природный газ, уголь, сланцы). В марте 2026 года средние биржевые цены на газ в Европе выросли на 59% по сравнению с февралём.

Произошло удорожание электрической энергии, бензина и других нефтепродуктов, также продукции нефтехимии. И далее по цепочке произошло повышение цен на многие виды продукции, которые вроде бы далеко отстоят от нефти. Начался разгон инфляции.

Прогнозировать рост цен по итогам всего нынешнего года пока невозможно. Во-первых, потому что неизвестно, когда закончится война. Во-вторых, очень неопределенными являются перспективы разблокировки Ормузского пролива.

Впрочем, даже если произойдет чудо и, скажем, летом пролив будет полностью открыт для судоходства, поставки энергоносителей из стран Персидского залива на мировой рынок в этом году не вернутся к довоенному уровню. Существенная часть мощностей по добыче черного золота и природного газа, по производству СПГ в этих странах повреждены или даже полностью разрушены. Также надо учесть, что существенные разрушения произошли также в Иране. На восстановление выведенных из строя мощностей, по оценкам экспертов, потребуется не менее года. А некоторые даже говорят: до пяти лет.

С учетом сказанного могу предположить, что инфляция в 2026 году в целом будет не меньше, чем в 2022 году. Напомню, что тогда из-за введения коллективным Западом антироссийских санкций экспорт нефти и природного газа из нашей страны значительно сократился. Произошел взлет цен на энергоносители на мировых рынках. В результате по итогам 2022 года среднемировой показатель инфляции составил 9% (оценка Международного валютного фонда). Не исключаю, что по итогам нынешнего года средний показатель инфляции в мировой экономике может придется измерять двузначным числом.

О том, что нынешняя война на Ближнем Востоке спровоцировала нефтяной кризис, говорится в каждом втором материале по теме войны. Но гораздо реже упоминается, что нынешние события на Ближнем Востоке могут спровоцировать продовольственный кризис. Его пока нет. Но он может проявить себя в полной мере уже летом и осенью этого года, когда наступит время сбора урожая.

Не надо забывать, что королевства Персидского залива до начала войны занимали очень серьезные позиции на мировом рынке удобрений. А почти все вывозимые ими удобрения проходили через Ормузский пролив. Ежегодно Саудовская Аравия, Катар, ОАЭ и Оман выпускали 50–55 млн т различных удобрений и сырья (прежде всего, аммиака) для их производства. Большая часть, около 45 млн т, приходилась на азотные удобрения, прежде всего карбамид (30 млн т). Через Ормузский пролив ежегодно проходило 21–22 млн т азотных удобрений, или около 40% их мировых морских поставок.

Из других видов удобрений заметное место принадлежит фосфатным удобрениям. Крупнейшим в регионе производителем таких удобрений является Саудовская Аравия. Кстати, она же является поставщиком серы – ключевого компонента при производстве сернистых и фосфатных удобрений.

Вот еще некоторые цифры, позволяющие оценить позиции стран Персидского залива в мировой торговле удобрениями. По азотным удобрениям их доля в мировом экспорте составляла 15–20%. По такому виду удобрений, как карбамид, их доля достигала 30-34%. Основными и постоянными покупателями удобрений, производимых странами Персидского залива, были Индия, Бразилия, Австралия, США, Таиланд и Турция. На них стабильно приходилось около 80% всего экспорта удобрений из стран залива. Бразилия на 100% зависит от поставок из залива карбамида, Индия – на 40-50% от импорта всех азотных удобрений и т. д.

Среди других покупателей азотных удобрений из Персидского залива целый ряд стран Африки: Судан, Сомали, Кения, Танзания, Мозамбик, Нигерия и Гана. Серу из Саудовской Аравии закупали Китай, Индия, Индонезия и Марокко.

Поставки удобрений из Персидского залива прекратились почти полностью уже в начале марта. К середине месяца цены на азотные удобрения на мировом рынке выросли на 30%. Впрочем, фактором роста цен на мировом рынке стала также остановка производства мочевины (карбамида) в Иране. Он традиционно занимал третье место в мире по экспорту этого вида удобрения.

Итак, в момент, когда на мировом рынке обычно фиксируется максимальный спрос на удобрения, предложение азотных удобрений сократилось как минимум на 30 процентов. Если война продлится до конца апреля, то эксперты предсказывают рост цен на такие удобрения на 50 и более процентов по сравнению с довоенным уровнем.

Итак, производители сельскохозяйственной продукции либо вообще не смогут закупить удобрения, либо закупят их по завышенным ценам. Последний раз сокращение использования удобрений было в 2022 году. В целом по миру оно тогда снизилось на 6%. В странах ЕС – на 10%.

В этом году можно ожидать сокращения объемов сельскохозяйственной продукции и увеличения цен на нее. Кое-то кто из журналистов уже назвал это грядущим «продовольственным кризисом». Всемирная продовольственная программа ООН уже прогнозирует, что число голодающих в мире в этом году увеличится на 45 миллионов и достигнет рекордного уровня в 363 млн человек. Но эта оценка сделана с учетом предположения, что поставки удобрений по Ормузскому проливу будут восстановлены в полном объеме к середине года.

Пока рынок продовольствия не очень заметно прореагировал своими ценами на войну. Ведь на рынке продукция, которая была произведена до начала войны. А вот в осенние месяцы 2026 года может произойти новый всплеск так называемой продовольственной инфляции, которая дополнит так называемую энергетическую инфляцию и поможет вывести величину общей инфляции по итогам года на двузначный показатель.

Традиционные импортеры удобрений из региона Ближнего Востока начинают в срочном порядке искать альтернативные источники этого товара. И одной из наиболее очевидных альтернатив оказывается Российская Федерация. Наша страна является по совокупности всех видов удобрений крупнейшим экспортером этой группы товаров с долей 20–25% в мировом экспорте. В прошлом году поставки удобрений на мировой рынок составили 45 миллионов тонн (рекордный показатель за все годы). Загрузка производственных мощностей в отрасли по производству удобрений в России составляет в настоящее время 85-90%. В кратчайшие сроки российская промышленность способна увеличить производство удобрений на 10-15% и направить эту дополнительную продукцию на мировой рынок. Конечно, такие дополнительные поставки из России полностью покрыть возникшие дефициты удобрений (особенно азотных) не способны, но несколько смягчить последствия этого кризиса удобрений смогут.

Кроме того, осенью этого года, когда кризис удобрений трансформируется к продовольственный кризис, Россия своими поставками сельхозпродукции будет способна отчасти также смягчить последствия глобального дефицита продовольствия. На данный момент эксперты прогнозируют, что в России в этом году будет один из самых рекордных показателей производства зерновых.